“Племя” Мирослава Слабошпицкого

По мотивам эфира радио Вести 2 сентября 2014 года
Участники: Леля Гольдштейн, культруный обозреватель, Ксения Туркова, Юрий Калашников, ведущие. Фрагменты

TRIBEposter

ГОЛЬДШТЕЙН: Пресс-показ был сегодня. В прокат фильм выходит 11 сентября. В это же время будет происходить фестиваль в Торонто, который считается предпросмотром перед Оскаром, потому что все фильмы, которые отобраны на фестиваль в Торонто, как правило, попадают туда. И вот фильм Слабошпицкого тоже поедет в Канаду. Давайте, прежде чем перейдем к обсуждению фильма, напомним, что «Племя» уже собрало призы более 10 фестивалей, самых крупных в мире: от Гран-при Каннской недели критики, там на самом деле он взял три приза, до Гран-при фестиваля Андрея Тарковского «Зеркало», сербского фестиваля «Палич», фестиваля «Золотой абрикос» в Ереване, в общем повсюду: в Хорватии, в Сан-Себастьяне, Карловых Варах и в Локарно.
ТУРКОВА: Мы напомним нашим слушателям, что это такой своеобразный фильм. Там фильм о глухонемом мальчике, да?
ГОЛЬДШТЕЙН: О глухонемом мальчике, об интернате для слабослышащих.
ТУРКОВА: И там нет субтитров, а актеры общаются…
ГОЛЬДШТЕЙН: На языке жестов. И я хочу сказать, что то, что нам в эфире прежде рассказывали люди, как те, которые работали над созданием этого фильма – от режиссера Слабошпицкого, продюсера Дениса Иванова или режиссера Валентина Васяновича, который в случае с этим фильмом был оператором и продюсером, так и кинокритики, я даже на одну пятую, наверное, не могла представить того, что на самом деле там происходит. Когда Васянович сказал, что фильм буквально с первых кадров затягивает настолько, что ты больше не можешь оторваться до последней секунды и это производит фантастический эффект, я не могла представить, как это работает. И вот ты сидишь, как завороженный, и не можешь пошевелиться.
ТУРКОВА: Два часа?
ГОЛЬДШТЕЙН: Два часа, 10 минут. И, кстати, перед показом выступил Слабошпицкий, он попросил всех приготовиться – целых 2:10. Но на самом деле это можно было не говорить, потому что ты действительно попадаешь в эту реальность и окунаешься с головой. В фильме длинные кадры, очень долгие сцены и не с ума сойти такой уж прямо сюжет, который разворачивается стремительно, в общем не какой-то там экшен.
ТУРКОВА: Ну то есть это просто погружение в этот мир.
ГОЛЬДШТЕЙН: Абсолютно и целиком. Это новый Ханеке, новый Фон Триер, такое, чего мы еще не видели. Начались новые времена. Вот фильм Абделатифа Кешиша, который в прошлом году победил на Каннском кинофестивале – «Жизнь Адель», – это такая история чувств человеческих. Здесь (имеется в виду “Племя”) это что-то тоже очень человеческое, личное. И для меня это в некотором смысле отсылка к Венецианской биеннале 55-й, которая была в мае прошлого года. Ее куратор Массимилиано Джони во многом перечеркнул концептуализм. То есть, получается, мы отошли от чего-то помпезного, многозначительного. И в кино. Этот фильм очень буквальный, тактильный. Ты находишься внутри, хочется все пощупать: эти люди будто бы рядом с тобой и ты с ними переживаешь.
ТУРКОВА: А есть такие моменты, когда действительно не понимаешь, о чем они говорят?
ГОЛЬДШТЕЙН: Нет.
Ксения ТУРКОВА: То есть вообще этого нет?
КАЛАШНИКОВ: Там в титрах написано: этот фильм не требует перевода.
ГОЛЬДШТЕЙН: Не требует. Ты действительно понимаешь все. Они между собой общаются, но так выстроен сюжет, что тебе не нужно понимать буквально, что они друг другу говорят.
ТУРКОВА: Но понимаешь именно дословно или понимаешь в целом посыл?
ГОЛЬДШТЕЙН: В целом, но, кажется, дословно и не нужно в этом случае. Это картинка, которая тебе все объясняет без слов. Это действительно новое кино, не то немое, которое делали в начале ХХ века, где все с помощью монтажа и актерской пантомимы, не Чарли Чаплин, разумеется, но “Племя” очень эмоциональное.
ТУРКОВА: Это тяжелое кино?
ГОЛЬДШТЕЙН: Тяжелое. В какой-то момент одновременно трое мужчин – а там была сцена такая, не самая приятная о женском теле – одновременно встали и вышли. Я не знаю, вернулись ли они. Думаю, когда фильм выйдет в прокат, будет значительно больше желающих покинуть зал, учитывая нашего зрителя. Сейчас Слабошпицкий работает над полнометражным фильмом о Чернобыле, у него уже есть короткометражка “Ядерные отходы” на тему. Думаю, будем ждать, ровно как и фильм Лозницы «Бабий Яр», над которым он сейчас работает, мощные выворачивающие кишки фильмы. Два ключевых украинских режиссера, эпохальных. Обоим Канны хлопают стоя.
После окончания “Племени” секунд 15 все сидели в молчании и никто даже не вставал – были в шоке что ли. Мне сразу после фильма сложно уложить его в прокрустово ложе представлений о кино. На что похоже, с чем сопряжено, какие-то аллюзии на мировой кинематограф. Я зритель, но мне кажется, те фильмы, которые создают в последнее время украинских режиссеры, – они буквально демонстрируют, что Украина семимильными шагами двигается к мировому кино.

upload-kinopoisk.ru-The-Tribe-2404167-pic510-510x340-84127

ТУРКОВА: А саундтрек? Я еще хотела спросить, музыка там какая?
ГОЛЬДШТЕЙН: Не знаю, не сообразила, честно говоря, есть ли музыка. Но еще такая примечательная штука: многие звуки, которые сопровождают этот фильм – стук двери, скрип кровати – он намного тише, чем шаги, например, они на втором плане. То есть те звуки, которые сопутствуют людям, которые они буквально сами производят, они гораздо более слышные. Потому что человек в “Племени” вынесен на передний план: человек и его история, в этой среде, конкретный случай, вырванный из контекста – история одного человека.
КАЛАШНИКОВ: Как написано в аннотации, это драматическая история первой любви глухонемого Сергея, который переходит в 11 класс интерната для детей.
ГОЛЬДШТЕЙН: Во многом – да. Именно поэтому я сравнила “Племя” с фильмом Кешиша, сказав, что это очередная сага о чувствах и о том, как человек в последствии трансформируется.
ТУРКОВА: Ну это интересно, вот эти звуковые эффекты. Это прием, который, как я понимаю, сейчас часто используется. Я не смотрела новый фильм Германики «Да и Да». Там со зрением такой эффект, учительница забывает очки, и дальше все у нее размыто перед глазами: когда состояние влюбленности, это один цвет, когда депрессия – другой цвет, – то есть через зрение показано вот это же.
ГОЛЬДШТЕЙН: Германика, кстати, тоже любит играть как раз с человеческими историями – такой новый формат авторского кино, nouvelle vague снг.

Здесь официально о фильме “Племя”